Ханс Берли

ИЗ СБОРНИКА «ВЕТРУ НЕ НУЖНЫ ДОРОЖНЫЕ УКАЗАТЕЛИ», 1976

(C) H. Aschehoug & Со [W. Nygaard], 1978

Перевод Ю.Вронского



НА ОКРАИНЕ НОРВЕГИИ

Заржавленный плуг в крапиве
под въездом на сенник и позеленевший
медный колокольчик на крючке в конюшне
с языком, запечатанным паутиной.
Пустынно и тихо.
Мертвенно-бледная тень запустенья
на полях, где осот и дудник
ржавеют под осенним дождем.

Единственное, что нынче растет на усадьбе, -
это несколько стеблей овса
под кормушкой для птиц у окна дома,
где двое забытых стариков
еще цепляются за жизнь,
угасая, как угасает на ветру
струйка синего дыма из трубки.

Мертво и пусто.
Единственная надежда -
отсутствие всякой надежды.
Неуязвимое равнодушие,
взирающее на светлый холодный дождь,
поливающий склоны.

Вечереет, на закатных небесных просторах
горит звезда,
бледная, словно болотный цветок.
Еще несколько мгновений вечности
люди на Земле
будут называть ее Арктуром.



В ЗИМНЕМ КРАЮ

Ты одеваешься по погоде, но как дорого
обходится тебе эта зимняя одежда:
робкая ласка
самой нежной из ближних
испуганно коснулась тебя,
а ты и не понял, что тебе была оказана милость.
Легкая, словно пушинка, несомая ветром,
тихая нежность погладила твою щеку,
но ты в своей серой сермяге трусил дальше,
думая, что и это
лишь снежная крупа.



БУДНИ

Дождись часа закрытия. Дождись,
когда погаснут огни
в шумных трактирах
и швейцар с поклоном проводит последнего
именитого гостя.
     Тогда
будни расстегнут крючки
на засаленном фартуке
и тихонько уйдут через черный ход.
Они пойдут по притихшим дорогам
под звездной метелью,
чтобы застать тебя дома.

И вдруг
засверкает свет, вдруг
ты увидишь
все, чего прежде не видел...
Серость отступит перед блеском
старой геральдики:

будни - это князь, живущий в изгнании,
привратник голубых кровей.



ВЗНУЗДАТЬ НОЧЬ

Что-то неуловимое. Какой-то намек,
неясное движение
во мраке сердца,
скрытое словами.

Так в детстве:
темными августовскими вечерами
тебя посылают на выгон за лошадью.
Ты слышишь тяжелый стук копыт,
чувствуешь дыхание, такое горячее на мокрой траве,
но тело лошади сливается с тьмой,
и небо шуршит летучими мышами.

Ты стоишь в растерянности и
тщетно пытаешься взнуздать
самое ночь.



СТАРОМУ РАБОТЯГЕ

Ты никогда не задумывался над словами.
Сквернословил и ругался яростно,
если опрокидывался воз с бревнами или
топор взвизгивал на булыжнике. Но
когда в лесу напевал теплый сухой ветер
и синий поток весенних небес
лился водопадом сквозь сосновые кроны,
ты что-то бормотал, осторожно и застенчиво,
как папоротник в расселине скалы.
Странно было видеть тебя в такие минуты,
твое бугристое суровое лицо
так чудесно смягчалось, словно я видел
твое отражение,
переливающееся на ряби
тронутой ветром воды.

Никто не может год за годом
ощущать под ногами дрожь древесных корней,
слушать, как снег, белоус и вереск
с шепотом ластятся к ногам,
и не потеплеть при ветре.

Ничего, брат,
пусть мы, незаметные, копошимся здесь,
на болотных гатях,
пусть сапоги наши измазаны илом
и в уголках рта высечены руны надежды -
зато у всех у нас есть
своя усадьба на звездах.

Величие человека в том,
что его упования больше его самого.



ТОСКА

В зеленой тени
по ту сторону серых, как камни, слов
стоит на коленях немой тигр
с сажей на веках
и смотрит на Солнце.



ВЕТЕР

Еще сохранились в мире большие леса, пока еще сохранились.
И мягкая трава.
И ветер.

Но не пытайся понять
язык ветра,
ты только заразишь его собой.
Человеческие истины сплетены из лжи,
не вкладывай их в уста ветра.



ВЕЩИ НЕ ГОРЮЮТ

Странно думать, что береза
с дождем в листве,
к которой я прислушивался
ветреными ночами, тропинка
на пустоши недалеко от дома, скамейка,
которую я смастерил из расщепленной сосны, -
все эти скромные вещи, что окружают меня,
останутся жить
еще долго
после того, как я арендую
два метра на кладбище...

Вещи
никогда не горюют о нас.
Даже этот маленький голубой стол,
за которым я писал, выкроив минутку,
не будет грустить обо мне.



ЧТО ОТКРЫВАЕТСЯ КРОТУ

- Ты веришь в бога?
- В бога? Как сказать... Пожалуй, нет.
Я верю в то, что открывается кроту
сентябрьской ночью, когда он
сидит, высунув подслеповатую мордочку
из своих черных катакомб,
шерстка его запачкана землей
и лапки-лопаты кротко покоятся на краю норы.
А над полями, где чернеют покрытые росой кротовьи кочки
и проклятия крестьянина висят в воздухе,
точно запах паленой травы,
осеннее небо раскинуло
огромный холодный купол.



КОГДА-НИБУДЬ

Человек,
ты жалок и одинок
среди своих сверкающих, бесполезных вещей.
Когда-нибудь ты откажешься
от грохота пустых слов. Когда-нибудь ты
босиком, с окровавленными ногами, войдешь
в небесную тьму отчаяния.
Услышишь, как звездные лучи холодно звякнут
и смолкнут у тебя за спиной,
подобно стеклянным бусам восточной дверной занавески.

И там,
во тьме, за самыми дальними звездами,
ты сожжешь своего последнего кумира
и ногой разбросаешь золу

и создашь божество.
Снова.



Я НЕ ВЕРЮ

Я не верю, что в первое утро
бог сказал:
Да будет свет.
Сила, повелевающая вселенными,
не пользуется человеческими словами.

Когда тьма сдавит тебе горло
и Юпитер в пустоте обратит
свои вечные льды к твоему сердцу,
тебе вспомнится только то,
чего ты так и не сказал.