27

АВГУСТУ ФАРНГАГЕНУ ФОН ЭНЗЕ

«Где на милость, мастер Людвиг.
Столько дьявольщины разной
Вы набрали?» - так с улыбкой
Молвил кардинал фон Эсте,

О неистовствах Роланда
Прочитав у Ариосто,
Преподнесшего поэму
В дар его преосвященству.

Да, Фарнгаген, старый друг,
На твоих устах дрожит
Та же тонкая улыбка,
И слова почти что те же.

То смеешься ты, читая,
То морщина тихой грусти
Бороздит твой лоб высокий -
Ты овеян смутно прошлым.

Не звенят ли в этой песне
Грезы майских полнолуний,
Сочетавших юной дружбой
Нас, Брентано и Шамиссо?

Или звон Лесной Капеллы,
Тихий звон, давно забытый?
Иль бубенчики дурацких
Колпаков отчизны милой?

В соловьиный хор угрозой
Бас врывается медвежий,
И его сменяет странный
Шопот призраков загробных.

Бред нелепый - с умной миной,
Мудрость - в облике безумства.
Стон предсмертный - и внезапно
Все покрывший громкий хохот.

Да, мой друг, ты слышал эхо
Отзвеневших грез былого;
Лишь порой на старом фоне
Балаганит современность.

И сквозь дерзость чуть заметно
Вдруг проскальзывает робость.
Я на суд твой благосклонный
Отдаю свою поэму.

Ах, она последний отзвук
Вольных песен романтизма,
В шуме битвы современной
Отзвенит она печально.

Век другой, другие птицы,
А у птиц другие песни.
Вот гогочут - точно гуси,
Что спасали Капитолий!

Воробей с грошовой свечкой
В коготках пищит, дерется, -
Гордо мнит, что у Зевеса
Он орел-молниедержец.

Горлицы любовью сыты,
Жаждут крови - и воркуют,
Чтоб впрягли их в колесницу
Не Венеры, а Беллоны.

Вестники весны народов,
Майские жуки-гиганты,
Так жужжат, что мир трясется, -
Вот берсеркерская ярость!

Век другой, другие птицы,
А у птиц - другие песни!
Я б их, может быть, любил,
Если б мне другие уши!