19

Но в средине кавалькады
Три красавицы летели, -
Я вовеки не забуду
Тот трилистник красоты.

И одну узнал я сразу:
Лунный серп венчал ей кудри,
Мчалась гордым изваяньем
Величавая богиня.

Чуть прикрытые, белели,
Точно мрамор, грудь и бедра.
Их лаская сладострастно,
Лунный свет играл на теле.

В блеске факелов, как мрамор,
Бледен был и лик богини.
Ужасала неподвижность
Благородно-строгих черт.

Лишь в глазах пылал как в горнах
Пламень сладостный и страшный,
Полыхал, сердца ввергая
В ослепление и в гибель.

Как Диана изменилась, -
Та, кто псами затравила
Актеона в исступленьи
Целомудренного гнева!

В этом обществе галантном,
Искупая грех старинный,
Ныне призраком полночным
Мчится дочь земной юдоли.

Поздно, но и тем страшнее
В ней проснулось сладострастье,
И в глазах ее пылает
Ненасытный адский пламень.

Жаль ей, что теряла время: -
Пол мужской был встарь красивей,
И количеством богиня
Хочет качество восполнить.

Рядом с ней другая мчалась,
Но не строгостью античной -
Кельтской прелестью сияла
Красота ее лица.

То была - узнал я сразу -
Фея Севера, Абунда: -
Та же нежная улыбка,
Тот же смех, веселый, звонкий.

Щеки розовы и свежи,
Будто мастер Грез писал их,
Рот - сердечком, чуть открытый,
Ослепительные зубы.

Ветерок, ночной повеса,
Голубой играл сорочкой.
Плеч подобных не видал я
Даже в лучших сновиденьях.

Я в окно готов был прыгнуть,
Чтоб расцеловать красотку, -
Правда, мне пришлось бы плохо,
Ибо я сломал бы шею.

Ах, она б лишь рассмеялась,
Если б в пропасть, обезумев,
Я у ног ее свалился,
Ах, я знаю этот смех!

Ну, а третья, пред которой
Трепет кровь твою наполнил, -
Как другие две, быть может,
И она была чертовка?

Ангел, чорт ли - я не знаю,
Но ведь именно у женщин
Никогда не знаешь толком,
Где в них ангел, где в них чорт.

Был в глазах бездумных, знойных
Весь волшебный блеск Востока,
Был на ней убор бесценный,
Точно в сказках Шахразады.

Губы - нежные гранаты,
Нос лилейный, чуть с горбинкой.
Тело стройно и прохладно,
Точно пальма в жар полдневный.

Белый конь играл под нею.
Два высоких черных мавра
Шли с боков, держа царице
Золоченые поводья.

Да, она была царица,
Королева Иудеи,
Та, чью страсть насытил Ирод
Головою Иоанна.

И за это преступленье
Казнь она несет за гробом:
В сонме призраков ей мчаться
Вплоть до страшного суда.

И в руках она доныне
Держит блюдо с головою
Иоанна и безумно
Эту голову целует.

Ведь она его любила.
Библия молчит об этом,
Но хранит народ преданье
О ее любви кровавой.

Да и как понять иначе
Злую прихоть этой дамы?
Женщина - лишь если любит,
Снимет голову с мужчины.

Рассердилась отчего-то,
Вот и голову срубила,
Но едва лишь увидала
Эту голову на блюде, -

Помешалась и от горя
Умерла в безумьи страсти
(Плеоназм: безумье страсти!
Страсть уже сама - безумье).

И она, держа, как прежде,
Блюдо с головой кровавой,
Ночью скачет на охоту,
Забавляясь тем, что в воздух

Эту голову бросает
И, как мяч, проворно ловит,
И смеется детским смехом
Женски-дикому капризу.

Мимо мчась, она глядела
Мне в глаза и вдруг кивнула
Так кокетливо и томно,
Что пронзила боль мне сердце.

Трижды, как волна колеблясь,
Мчалась мимо кавалькада,
Трижды, мимо пролетая,
Мне кивал прекрасный призрак.

И хотя давно виденье
Отзвучало и поблекло,
Долго мне привет царицы
Жег взволнованное сердце.

И потом всю ночь, до света
Я ворочался усталый
На соломе: - в доме ведьмы
Не было перин пуховых.

Все я думал: почему ты
Так загадочно кивала?
Почему так странно нежен
Был твой взор, Иродиада?